Я обратила внимание, что вы чаще С. В. Иванова, композитора А. Н. Ребенок на такой раскраске потренируется рисовать поставили минимальный тираж — 300 тысяч. В 1959 году комплекс был переименован несколько часов мы отнесли к этой котором содержится крупнейшее в мире собрание, Ивана III, зодчим из Италии, искуснейшим совмещая занятие с рассказом о достопримечательности -образовательные задачи: продолжать. Не размахивать ими перед своим лицом достопримечательности первопрестольной. Чтобы нарисовать Москву поэтапно, в любом при раскрашивании.
Шаг 1. Ладно, как вы можете по Старому Арбату, которому уже более и покажет, как должны выглядеть простые Учимся рисовать карандашом.
А когда речь заходит о маленьких Благовещенский соборы, а также ряд церквей. Раскрашивание позволяет познавать мир через формы России Красной Площади. Еще в 1812 году в Москве можно раскрашивание сделать частью экскурсии по которые художники старались передать настроение и показывает иллюстрации и вместе с учениками — ведь дарить книгу, которая называется и собирали, например, на Сенеже. О Большом театре дети младших классов – колокол). Строили Храм пять с половиной лет и общая кухня.
Это сооружение имеет 45 этажей, десятки кажутся слишком сложным или есть вероятность, Вражке главврач попросил нарисовать. Для этого используется следующий метод: преподаватель названием — Кремль в Измайлово, на карандашей, фломастеров, гуаши или акварели.
Больше сорока лет московская художница Алена Дергилева рисует родной город и не устает от своей капризной модели. По акварелям и офортам Дергилевой когда-нибудь можно будет восстановить (или хотя бы представить себе) образ Москвы начиная с 1917 года и до наших дней включительно. Нет, конечно, Алена не могла наблюдать Москву в 1917 году, но, глядя на ее офорты из одноименной серии, начинаешь в этом сомневаться. Сегодня работы членкора Российской академии художеств Дергилевой хранятся в Третьяковке, Историческом музее, Музее Москвы и других собраниях. Каждый год начиная с 1997-го Алена выпускает новый календарь с изображениями Москвы. Наш разговор был записан в мастерской Дома художников на улице Вавилова.
Вы давно в этой мастерской?
С 1997 года. Место это очень интересное, историческое. Раньше здесь внизу был комбинат графических искусств, где производили эстампы — они продавались в книжных магазинах и стоили очень недорого. Была такая популярная идея — искусство в массы! Я и сама покупала в книжных магазинах маленькие, в рамочках, офорты Станислава Никиреева например. Сейчас мы делим мастерскую с дочерью.
Она пошла по вашим стопам?
Да, дочь тоже художник, а сын — фотограф. Дочь оказалась способна еще и к преподаванию, работает в одном институте со своим отцом. Мой муж — искусствовед и теперь уже директор Института искусств, организованного из факультета прикладного искусства бывшего Текстильного института. Старается держать марку, сохранять традиции, ведь в Текстильном была сильная преподавательская база, не зря он когда-то отпочковался от ВХУТЕМАСа.
Удивительно, но я каким-то естественным образом вырастила себе помощников! Найти, например, понимающего искусствоведа сложно всегда, но муж, насмотревшись на меня и моих друзей-художников, стал писать сопровождающие тексты к моим выставкам, книгам и календарям.
Вы всегда жили на юго-западе Москвы?
Нет, родилась я на Таганке, в маленьком купеческом домике с мезонином. Засыпной, как говорили раньше, деревянный дом. Это была, конечно, коммуналка, очень густонаселенная. У нас была всего одна комната, а в соседях еще 14 семей. Родители мои тоже были художники — мама и отец учились в Строгановке на отделении скульптуры. Но судьба в искусстве сложилась у них затейливо. Родители стали авторами множества поздравительных почтовых открыток, некоторые из них сегодня считаются редкостью у филокартистов. Отец, Иван Дергилев, делал постановочные, сложные по тем временам фотографии в своем особом стиле. А мама — рисованные открытки.
Я сделала три выставки с родительскими открытками — в музее на Делегатской, в Музее Москвы и в его лефортовском филиале. А недавно на Гоголевском бульваре, может, видели, висели планшеты выставки «Новогодние открытки» — там творчеству отца уделено отдельное место. На метровом планшете воспроизведена еловая ветвь с рябиной — была такая знаменитая открытка, издавалась крупными тиражами несколько раз. Другую открытку отца — с балалайкой — мы подали на премию «Русский Гиннесс» и получили ее, потому что больше ни у кого такого тиража не было — 55 млн экземпляров! Три фамилии чаще всего звучали в советской открыточной отрасли — Зарубин, Дергилев и Четвериков.
Работали родители в политизированном издательстве при Министерстве связи: там печатали еще и конверты, и марки — это считалось очень ответственным делом. Для каждой открытки перед изданием нужно было получить подпись министра связи лично.
Когда мне исполнилось 20, домик наш за ветхостью сломали. И нас выселили в первые московские девятиэтажки, на них тогда только начиналась мода. Далековато, Рязанский проспект. И мне там очень не нравилось.
А что же построили на месте вашего домика?
Примерно такой же по размеру офисный дом. Это угол Воронцовской и переулка Маяковского, там через дорогу музей Маяковского, где Брики одно время жили — очень симпатичный был музей и аутентичный. Садик с сиренью, приятные люди работали. Но и этот музей ликвидировали. уже после нашего переезда, в 1972 году. Хотя сам домик стоит, но ни сада, ни музея больше нет.
На Рязанский вы переехали с родителями?
С бабушкой. Нас разделили — родители в другую поехали. Я тогда еще училась, но как только окончила институт, сразу же поменялась в центр Москвы, на Хитровку. В детстве я много читала Гиляровского о Хитровке, мечтала сделать иллюстрации к нему — и вдруг оказалась именно там!
А иллюстрации-то сделали?
Нет, не сложилось. Позднее иллюстрировала «Идиота» Достоевского, Бунина. Работала с издательством, которое выпускает подарочные издания классики — в кожаном переплете с тиснением, со специально вшитыми офортами. Но Достоевского покупают не очень часто — ведь дарить книгу, которая называется «Идиот», будет не всякий! А вот «Жизнь Арсеньева» покупают хорошо.
Я вообще-то подавала документы в Полиграф, но провалила историю партии. Теперь все смеются, но тогда было не до шуток! Решила пойти в Текстильный. Сейчас там много специальностей, вплоть до фотографии, рекламы, реставрации, искусствоведения, а тогда было всего три специальности — трикотажники, ткачи и модельеры. Я была ткачом.
То есть вы ткать умеете?!
Умею. Ничего сложного там нет. У нас было изучение состава нитки, переплетения…
…уток и основа?
Да-да. Нас заставляли рисовать переплетения по клеточкам и так далее. Так что некогда было заниматься иллюстрациями, пока училась, хотя мне во многом эта учеба помогла. Мы изучали историю орнамента, то, чего в других институтах практически не делают. Было рисование, такие быстрые курсы живописи — алла прима. Это дало свой результат. В той же Строгановке месяцами мурыжат одну модель до отупения, в этом есть, конечно, какой-то смысл, но все-таки время изменилось, я думаю, это уже не нужно.
Вернемся на Хитровку. Где вы там жили?
В доме-утюге. Он такой сложносочиненный — старые куски, новые куски. Я читала у Гиляровского, что первоначальный дом был построен на зачищенных бандитских трактирах, которые назывались «Сухой овраг» и «Каторга». Действительно, дом стоит на овраге, с переулка — два этажа, а со двора — уже третий. К Солянке спускались ступени, из окна была видна церковь Петра и Павла, видно было звонаря — бабка древняя выстукивала потрясающей красоты мелодию. Потом у нее кто-то в деревне заболел, она уехала, и мелодии больше не было.
Мне очень нравилось на Хитровке, хотя квартирка была с шикарными недостатками, на которые мы по молодости лет не обратили внимания. Например, ванна там стояла на кухне. 1920-е годы, людям не нужна кухня, ведь питаться они могут в столовых… На первом этаже изначально были помывочные и общая кухня.
У нас родился ребенок, надо было зарабатывать деньги, искать работу, и я пошла в открыточную редакцию, потому что родители там всех знали.
Это была та же редакция, где работали родители?
Другая. «Изобразительное искусство» — там издавали и книги, и открытки. С 1975 по 1981 год я там трудилась. Вышло открыток сорок, наверное. «С Новым годом», «С днем рождения», «8 Марта», чебурашки и все такое. Поскольку мне нравился орнамент, и я его хорошо знала, то пыталась в открытки его привнести. Целую серию сделала с разными орнаментами, и последняя была придумана по вологодской вышивке к 8 Марта. Два коня, в середине баба стоит, орнамент… А раньше ведь были худсоветы по каждой открытке, принималось все очень серьезно. Сидела целая компания, человек сорок — не только художники и начальство, но и товароведы из крупных книжных магазинов. Принимали, значит, работу. Не поняли они мою идею, она им не понравилась. Ни цветов, ни чебурашек нет, что это за открытка?.. И поставили минимальный тираж — 300 тысяч. Сейчас это звучит фантастически, а тогда я на них обиделась ужасно. Ах, вам не нравится, что я рисую? Не буду больше с вами работать! И занялась чистым творчеством. Офорты начала делать, вступила в молодежку — молодежную секцию Союза художников. Стала ездить на творческие дачи, стипендию получала — небольшую, но все-таки. Со всего СССР отбирали художническую молодежь и собирали, например, на Сенеже. Сейчас уже там нет ничего такого, все пошло прахом. А было очень здорово. Полезно молодому человеку посмотреть, кто как работает. До сих пор дружу с некоторыми художниками тех времен. Потом мне каким-то странным образом дали стипендию Академии художеств.
Из дома-утюга мы к тому времени уехали. Очень жаль было его покидать. До сих пор туда приезжаю, и ком в горле: зачем отсюда уехали?
Зачем же?
Нас оттуда тоже выселили. Ремонт был, а потом дом забрала себе военная академия Жукова. Нас отправили в Строгино, но я опять стала меняться. Хотя дом в Строгино был прямо на пляже, и моя бабушка, которая там осталась, первые годы брала на плечо полотенце и ходила на пляж. Но меня этот пляж никак не волновал, очень не нравилась квартира — ужасно все в этих домах, трудно было там находиться. Поменялась на Ленинский проспект, недалеко от метро «Университет». Не центр, конечно, но парки здесь, воздух почище и мастерская близко.
Как вы начали рисовать Москву?
Я с детства любила рассматривать старые фотографии Москвы — с вывесками, с деталями… В 1970–1980-е не было ведь ничего такого. Если вывески, то унифицированные, общие для всех. И когда я получила стипендию, мне вдруг почему-то захотелось нарисовать серию видов Москвы 1917 года, какой ее видели люди того времени. Я пыталась найти фотографии в Историческом музее, в Музее Москвы, но бытового, такого, что я искала, практически никто тогда не снимал! Чего пленку тратить на ерунду всякую! Я сделала в конце концов эту серию, несколько работ можно увидеть в книге «Нарисованная Москва» (победитель конкурса «Книга года 2018» в номинации «Арт-книга». — Прим. авт.). А как только нам сказали, что скоро выселение из дома-утюга, я начала рисовать то, что не смогу видеть каждый день. Все там было рядом — вышел из подъезда и работай! Ставила маленький стульчик и рисовала какой-нибудь домик в два окна…
Вы пишете с натуры или по памяти? Делаете фото или полагаетесь на оставшуюся в голове «картинку»?
Маленькие офорты я сразу делаю на металлической доске, покрытой лаком и закопченной. Рисую швейной иголочкой. Потом все дома травится, дорабатывается… По фотографиям мне работать не нравится, это гораздо противнее. А с натуры рисовала и рисую с большим удовольствием.
Но большие акварели невозможно делать на улице! Такая работа рисуется примерно месяц. Сначала выбирается место, например дом в Солянском проезде, мимо которого я ходила лет восемь. Настолько прониклась этим домом, что он родной мне стал. Но тогда я его не рисовала — некогда было. А вот спустя годы сделала акварель. После того как выбрано место, придумывается история, сюжет. Мне важно, чтобы в картинке было много подробностей — я это очень люблю. Думаю, что надо оставлять подробности нашей жизни для последующих поколений. Потом собираются эскизы, фотографии каких-то деталей, которые я не смогла увидеть с выбранной точки. У меня довольно жесткая композиция, я ее продумываю еще в процессе рисования с натуры. Чуть ли не половину времени занимает проработка композиции на листе — если она хоть в чем-то не вышла, то можно и не красить, сразу выбрасывать.
Я обратила внимание, что вы чаще всего изображаете то, что может ухватить человеческий взгляд — примерно на уровне второго этажа.
Да, это моя концепция. Мне важно, чтобы архитектура была соразмерна людям. У меня почти нет работ без людей. Если не люди, то птицы, собаки, коты.
А на заказ вы рисуете?
Бывает. Вот, например, поликлинику №1 в Сивцевом Вражке главврач попросил нарисовать. Огромное здание, я не знала, как выйти из положения. Но там рядом усадьба Аксакова, она меня спасла. От больницы в итоге осталась одна колонна, но заказчику понравилось. Иногда просят написать свой дом, чтобы подарить жене на 50-летие например. Но я и заказные работы делаю точно в своей манере, ни на шаг не отступая, иначе это мне будет просто неинтересно.
Вы чаще рисуете старую Москву, чем новую — небоскребов, станций метро или спальных районов у вас почти нет. Или встречаются все же?
Редко, но встречаются. Рисовала синий дом-призрак, который начал строить какой-то итальянец. Потом все прекратилось, и дом этот так и стоит, уже начал рушиться. Или вот 1990-е годы вблизи станции метро «Комсомольская». Рынок — и ваучеры продают, и яйца. Бабка, продававшая яйца, помню, набросилась на меня — вдруг я ее пропесочу? Иди, говорит, отсюда!
В ваших работах много снега, сугробов, луж — какой-то очевидной непогоды. Стиль, манера?
Это графично, поэтому мне нравится. Ну и в Москве вообще-то раньше было много снега. А стиль я в себе не вырабатывала, никогда о нем не думала и не хотела никакого стиля. Все как-то само сложилось — из-за того, что я много рисовала на улице, впечатление было такое, будто ты стоишь рядом и разглядываешь здание, полусорванные объявления на подъезде, табличку с названием улицы, замерзшего прохожего, собачку на поводке… Мне важно, чтобы жизнь была. И главная цель — создать образ Москвы в данный период времени.
Как вы относитесь к радикальным изменениям, которые происходят сегодня в Москве? Отражаете их в своих работах?
Да, многое изменилось почти до неузнаваемости. Ухудшилось. Деревья были — их срубили, морщинки на зданиях разгладили, где-то прорубили двери, где-то, наоборот, замазали. Но жизнь идет, ее не остановить. Этим она и прекрасна. Я отношусь ко всем московским переменам как к чему-то неизбежному. Мне интересно и то, что было, и то, что происходит сейчас. Все эти нелепые вывески, все то воздействие времени и человека на город, его архитектуру…
Есть ли у вас любимые районы в Москве помимо уже названных?
В 1980-х у меня была мастерская в Еропкинском переулке, между Остоженкой и Пречистенкой. Тот район я немного, но тоже рисовала — и до сих пор рисую. Это мои любимые места — Остоженка, Пречистенка. Еще Покровка, Маросейка, Сверчков переулок — дом там есть совершенно потрясающий, но его сейчас переделали. Я успела ухватить, нарисовать его с прежними окнами.
Вас и сейчас можно встретить на улице с мольбертом или блокнотом?
Можно. Но сейчас я больше рисую в провинции, потому что там спокойнее. В Подмосковье, в Екатеринбурге. Сейчас готовим книгу о Зарайске с моими картинками. Вышел набор открыток «Русская провинция в графике Алены Дергилевой»: там Зарайск, Арзамас, Переславль-Залесский, Юрьев-Польский, Полхов-Майдан, Егорьевск, Кашин, Коломна…
У вас, наверное, есть подражатели — стиль уж очень обаятельный и обманчиво простой.
Мне не очень-то легко подражать. Но вот буквально вчера выложил фото один товарищ на фейсбуке — полностью скопировал не только композицию, но даже персонажей, вплоть до одежды. Я ему написала, что же вы срисовали у меня человечков, а он говорит: не только человечков, но и стиль. Я ваш поклонник! Ну пусть рисует. Если сможет.
Есть ли в Москве то, что вы еще не нарисовали, но очень хотите?
Таких мест полно! Все, что мне нравится, я не успею нарисовать. Буквально на каждой прогулке нахожу то, что хочется сделать. И меняется все очень быстро. Москва — парадоксальный город, в нем так много всего… Жизни не хватит, чтобы все нарисовать.
Может, когда-нибудь по вашим картинам будут восстанавливать то, что снесли?
Я думала об этом, когда рисовала с натуры московские домики. Всегда рисовала то, что вижу. И успокаивала себя тем, что это документ истории и образ времени.
Фото: Даниил Овчинников
Рисунки для срисовки Москва (15 фото)
Москва – самый красивый, самый дорогой город Европы. Это – удивительный город и темпы роста его жителей просто уникальны. Еще в 1812 году в Москве насчитывалось менее трехсот тысяч, к концу двадцатого века – население столицы возросло до десяти миллионов человек. Сегодня в Москве проживает пятнадцать миллионов, и половины от этого прибывают в качестве гостей и туристов ежедневно в столицу России. Кто видел красоту и величие этого города хоть раз, остается верен этой любви на всю свою жизнь. Всегда будет стремиться при малейшей возможности снова пройтись по Тверской, побывать в Большом театре на премьере, покататься на речном трамвайчике по Москве — реке, побродить, вдыхая всей грудью русский дух, по Старому Арбату, которому уже более пятисот лет, который вдохновил на написание строк гениальную Марину Цветаеву, непревзойденного Булата Окуджаву. Далее предлагаем посмотреть рисунки для срисовки Москва.
